ДМИТРИЙ ДИБРОВ: Корни – все, чем мы по-настоящему владеем

Текст: Роксолана Черноба

Фото: Алексей Антоненко

Представлять Дмитрия Диброва излишне – это культовая личность для всего нашего телевидения. Как истинный мэтр, Дмитрий Александрович задает самую высокую планку во всех  жанрах и направлениях телеискусства.  В настоящее время он ведущий программ «Кто хочет стать миллионером?» («Первый канал»), «Временно доступен» ( «ТВ Центр»), «Основы православной культуры» (телеканал «Спас»), «Жестокие игры» («Первый канал»).

Несмотря на огромную загруженность, Дмитрий Дибровлюбезно согласился рассказать газете  «Бульба NEWS» о своих корнях и о том, за что он любит  украинцев и Украину.

«Сроднясь в земле, сплетясь ветвями…»

Надо сказать, что мы на Дону очень связаны с Украиной. Строго говоря, Украина – это производное от Киевской Руси, где же границы-то?

Но надо сказать, что у нас, вообще-то, есть разделения. Вот эта часть станицы украинская, а вот это казаки. И люди дерутся. Но дерутся они в основном в 15 лет. Но, слушайте, они со всеми дерутся, даже друг с другом.

Что говорить? Таганрог ведь некоторое время был столицей Украины. Так он наш, казачий город или все же украинский? А Луганск, извините? А Донецк? А как мы ездили из Ростова за сосисками в Донецк в 1970-е, когда в Ростове ничего не было, а у шахтеров было все? Украинские люди учились у нас в Ростовском университете. Но если еще дальше копать, то выясняется, что, например, одна из моих бесчисленных бабушек по отцовской линии вообще по-русски не говорила, она говорила по-украински.

И это при том, что когда их атаману Бутурлинову дали надел под Воронежем, так все казаки снялись и за атаманом пошли. А как атаман умер, вернулись обратно. При этом моя бабка говорила только на украинском. Моя фамилия – я иногда даже вздрагиваю при звуках песни «Червона рута», – потому что там есть слово «дибров». Это «дубрава» по-украински. На Дону отпадает последняя буква, получается «казак Дибров» – это же понятно, что украинский. Да и много еще чего. Мой прадед, один из моих прадедов по материнской линии, был из города Черкассы Киевской области, о чем свидетельствует запись в церковно-приходской книге на Дону. Он был ближайшим другом Семена Михайловича Буденного, который себя казаком не считал, но по повадкам и по тому, что сохранили семейные рассказы, он был типичный казачура.

Знаете, это все вещи еще из детства. Мы не ценили этого, а родители страшно боялись казачества, потому что в 1918 году большевики нам быстро показали, каково это – быть казаком. Видимо, некоторая обида за классовые сражения заставила Троцкого написать, что казаки – это единственная часть русской нации, которая способная к самоорганизации, поэтому они должны быть истреблены все поголовно. Вот и истребляли.

Так что в детстве как-то не подразумевалось, что ты ценишь корни. Это теперь ты понимаешь, что единственная форма собственности, которая у тебя есть, – это время. Увы, и оно уходит. Просто медленнее, чем деньги, женщины, одежда, машины и недвижимость, но все-таки уходит. Что же не уходит? Корни. Вот это тоже всегда с тобой, по гроб жизни. Вот это не уходит. Но это же не ценишь в 20 лет! Тебе же все нужно впереди искать, а позади ничего – все это допотопное, все это дедовское… А в 50 начинаешь вдруг собирать по крупицам.

 

Киев: ощущение дома, или все на свете можно отдать за утреннюю Бессарабку!

Как бы то ни было, когда я стал известным телеведущим, разумеется, на меня свалились корпоративы. Стали приглашать и, в частности, стали приглашать в русскоязычные страны, среди которых первая, конечно, Украина.

Я ведь был и в юности в Киеве, но какая разница, где я был в юности… Ну, а когда в зрелом возрасте приехал в Киев впервые вести что-то, я помню ощущение дома. То ли генетика прадеда стукнула в голову, то ли еще что. Стал довольно регулярно бывать на Украине, и ощущение дома становилось все глубже и глубже.

Когда я думаю про Украину, первое, что мне приходит в голову, – это прекрасные украинские песни в том виде, как их нам показало трио «Маренич». Это единственный случай в моей жизни, когда люди с фольклорным материалом появились в «Утренней почте», – только однажды, только с одной песней, повествовавшей о муках жены, которая чувствует, что на том берегу Днепра гуляет ее муж, – там еще и «Бас гуде, і скрипка плаче, і милий мій гуляє», а она все просит его вернуться, и вот как «соловей свою пташину до гніздечка кличе»… и все. Господи, ну что ж тут? А вот навсегда мы полюбили украинскую песню и трио «Маренич». Забегая вперед, могу сказать, что много десятилетий, уже когда я сам формировал свои передачи и они были очень влиятельными, на мой взгляд, для русского интеллектуала, я все время просил Мареничей ко мне приехать и сыграть что-то в прямом эфире. Живут они в Луцке. Мне казалось, что они эмигрировали в Канаду, такая была легенда. И наконец, о счастье, я дозвонился до Светы Маренич, и она сказала: «Дмитрий, мы прекрасно знаем, как вы нас любите, нам все об этом говорят. Но вы знаете, какая вещь, мы не ездим никуда, нам это осточертело. Да уже и ансамбля-то нашего нет». – «А это правда, что вы в Канаду?» – «Какая Канада? Просто нас запретили, и все, большевики. Не надо нам народных украинских песен, не надо нам национализма».

И есть еще одно – кровяночка. Дорогие друзья, это, конечно, очень вкусно – и фуагра, и устрицы, но все на свете можно отдать за утреннюю Бессарабку, когда ты идешь, а тут же и горилочка продается прямо в подвалах. И так заходишь, делаешь вид, что что-то покупаешь. И ту кровяночку тяпнешь, ту колбаску, которая на Полтавщине в дымоходе коптилась… И стоит дородная продавщица, и говорит: «Послушайте, все ясно. Даже не делайте вид, что вы что-то покупаете. Вам стаканчик нужен? А он у меня есть». И достает из-под прилавка три маленькие стопочки – значит, она сама с нами тоже выпивает: «Нате, ешьте, вот вам и сало, и ваша колбаска с кровяночкой».

 

«ВКЛ» или «ВЫКЛ»? Любовь и дружба по-украински

И конечно же, на Украине умеют совершенно иначе дружить, как и любить тоже. Но про любить я не могу, я ведь женатый человек, я не могу без риска вспоминать, как умеют любить на Украине. Но я расскажу, как умеют дружить.

Там, где у людей других национальностей реостат – чуть-чуть теплее или чуть-чуть холоднее, – у украинцев тумблер: «ВКЛ» или «ВЫКЛ». Вот если «ВЫКЛ», то более хамоватого врага на свете нет, но если «ВКЛ», то более щедрого, как бы мы сказали на Украине, «щирого» сердца дружеского на свете нет. Любят, дружат по полной.

Так потихонечку, во время моих регулярных приездов на работу на украинские презентации и какие-то там события, возникла у меня любовь и дружба с одним красивым украинским человеком. Был он известным газовщиком на Украине, у него было огромное поместье на берегу Днепра. И мы очень-очень полюбили друг друга, с его семьей, его прекрасными детьми, с его женой и с нашими друзьями. Он встречал меня в Борисполе и вез в свою прекрасную усадьбу. И конечно же, я просто так, ни за чем приезжал. И вот сажает он меня на свой катер – а он был подвинут на технике: все, что быстро ездит, летает, плавает, – это его сильная сторона. Включает он этот свой пропеллер на катере, на рыбалку едем, на один из бесконечных живописнейших островов днепровских – песок с соснами. И как дал он – чуть не торчком стоит катер, – поворачивается: «Ну что, москалику, холодно тебе?» Я: «Ничего, хохолику, поездим ишшо!» ВВ-У-У… «Ну а теперь как, москалику?» «И теперь хорошо, хохолику!» Рыбу, конечно, так и не ловили, а горилки богато попили.

А другой раз, когда встречал у него Новый год, кладет меня на подводу, и крестьяне приходят и на эту подводу садятся, и собаки его любимые за нами, огромные. И овчинные тулупы, накрываемся и едем лежа. И эти пирамидальные тополя, они и зимой свою стать-то не теряют… И вот бесконечная украинская дорога с этими тополями, из усадьбы в деревню, и звезды эти… Очень здорово. И вот приезжаешь на майдан – так это называется по-украински? – Центральная площадь деревни. И выходят люди – кто колбаску несет, кто в таких картинных бутылях какую-то мутную жидкость: барин приехал! Барин был очень добрый и веселый. И он по-украински говорит, и они отвечают – это не суржик, это очень красивая литературная украинская речь. Язык, каким Шевченко писал. Шевченко мы все знаем по большевистской литературе, что это все протестные стихи, а мало кто знает, просто никто не интересуется – украинцы-то знают, – как проникновенна лирика кобзаря. Есть вещи такие в славянской душе, которые даже по-русски особенно не выразишь, а только на украинском можно выразить.

А другой раз приезжаешь – и, зная мою страсть к украинским песням, он уж тащит из ближайшего города Канева, из дома культуры девчонок с этими венками, и они стоят с караваем, поют эти песни грандиозные: «Сиджу я край віконечка, на зорі споглядаю»… Какой же это кайф! А потом еще другой раз кобзаря притащит. А есть они еще на Украине! Бандура у него, и он сам пишет песни, и усы у него, как положено. И вот сидим – камин, горилка с кровяночкой – и он поет: «Осипається цвіт, осипається цвіт покоління…» Очень красиво!

 

Под дубом Шевченко и сосной Гоголя

Потом еще другой раз показывал мне друг свою усадьбу. Надо же, на территории его усадьбы находится – разумеется, бывший – господский дом огромный с колоннами. И стоит дуб Шевченко. И мемориальная табличка на нем. Понимаете, это же профессора Киевского университета выясняли, это же не просто так: дуб Шевченко. Надо же, чтобы какие-то были расследования. И он обнесен цепью, ясно, что ему много веков, то есть это памятник национальный. Очень красивый, огромный! Да все бы ничего, но в трехстах метрах от него стоит сосна – не та корабельная, что под Петербургом, а та, разлапистая, что под Киевом. Такая же точно ограда из цепей и такой же точно мемориальный знак – а это сосна Гоголя. Вот под этой сосной Гоголь любил отдыхать, медитировать, глядеть на крутой спуск к Днепру и, значит, что-то писал… Товарищи! Но тоже ведь, наверное, профессора разбирались. Я только хотел бы спросить: а как это возможно, чтобы два гения встретились? Они не могли встретиться, это разные поколения людей. Значит, какие-то испарения из этого места, из-под Канева идут, что оба гения, не сговариваясь, сели под соседними деревьями в разное время и сделали… ну, давайте так… ну, русскую и украинскую литературу! Потому что все мы вышли из гоголевской шинели.

Ну, хорошо, едем оттуда. И друг мой мне говорит: «А видишь церковь?» – «Ну, вижу». – «Знакома?» – «А знакома». Такая украинская, голубо-белая церквушка деревянная. Забиты окна. А понимаешь, какая вещь? А просто в этой церкви «Вий» снимался. В 1971 году дипломная работа одного вгиковца, «Вий» с Наташей Варлей и Леонидом Вячеславовичем Куравлевым снимался в этой церкви. С тех пор, как на зло, все плохо пошло: то прислали одного батюшку, так он прихожанку обрюхатил, и ее жених-тракторист повесился. Ну, батюшку убрали. Следующего прислали – батюшка спился. Убрали. И так в конце концов взяли и забили церковь, там службы не было. Такая это странная земля…

 

 Одесса Тодоровского и Москва Диброва

Один раз близкий друг мой Валера Тодоровский сказал: «Поехали в Украину, я тебе Одессу покажу, где я родился». Поехали. Ни за чем, просто так, тянет украинская земля. Сели на самолет, прилетели, взяли лимузин, стали ездить по тодоровским местам. Смотрели Куряш – так называется общежитие актерское, где Петр Ефимович Тодоровский получил место в общежитии, где Станислав Сергеевич, конечно, жил, где Кира Муратова жила, где Высоцкий дневал и ночевал, где Окуджава якобы был… И то посмотрели, и это, и, конечно же, грандиозный английский отель этот, «Лондонский», где мой любимый Вертинский. Я в его номере останавливаюсь – такую мне честь оказали, потому что я Вертинского боготворю, а родом он из Киева… Поэтому тоже, когда я слышу «Киев», я про Вертинского сразу вспоминаю. Я про Булгакова еще ничего не говорю… И тут телеграмма: «Приезжай в Киев. Женька умер». Вот этот самый человек, друг мой, которого за год до этого я пригласил в Москву.

Знаете, такой есть момент: какой бы ты ни был друг московский, но у украинца всегда будет очень глубоко запрятанное, но подозрение. Ну, послушайте, вот эти кацапы, эти москали, с них нельзя спрашивать, как с нас, они другие люди, они холодные. Они очень милые, все же по уму есть две национальности: умный и дурак. К несчастью, первая – это нацменьшинство. Все это понимают, и все-таки самая душа украинца отличается от души русского. И они это знают. Поэтому, когда я говорю: «Женечка, ну приезжайте с семьей, я покажу Москву. Дети твои ее видели, но не так, как я ее покажу. Можно любить Москву, но надо уметь ее любить тому, кто ее показывает. Если он это любит, то и остальные полюбят. Он говорит: «Хорошо, москалику, я приеду». «Ну, приезжай, хохолику». Договорились. Я, разумеется, расстарался, снял отель, прислал на Киевский вокзал автобус. Я так понимаю, что Женька с некоторой опаской утром приезжал. Знаете, я не могу в шесть утра приехать на вокзал, это выше моих сил. Но автобус пригнал. Я чувствую, как он вышел: «Ну?..» А тут автобус с табличкой – ну, слава Богу! Созвонились, договорились в час дня увидеться. Ну, прихожу я в час дня в вестибюль отеля, а это «Гранд-отель» – на мраморной поверхности пола, под удивленными взглядами лакеев сидит украинская семья и семьи наших украинских киевских друзей. Сидит мой друг, а в ногах у него огромная, вот из той-то самой деревни, плетеная корзинка. А в корзинке – и кровяночка, и сало, и та ж горилка, и вот эта же ялтинская луковица фиолетовая, которую можно как яблоко есть. И даже соль предусмотрительно в грибке. А он сидит и смотрит: «Ну, москалику, показывай Москву!» И сели мы в этот автобус. Уж я деткам показал все, что знал про Москву: и Арбат, и, конечно же, Третьяковку, передвижников – я люблю, ну так я и показал, как я их знаю. Дети стояли, как будто сериал смотрели. Смотрели и «Утро стрелецкой казни», и «Царевну Софью», и «Три богатыря». И, конечно же, Шемякинский памятник грандиозный. Арбат их убил – в том виде, как я его знаю. И Патриаршие они полюбили. Забегая вперед, могу сказать, что одна из его дочерей – сейчас известная писательница на Украине. И до сих пор, когда мы видимся в Монте-Карло иногда, даже, бывает, в Каннах, она говорит: «Я так люблю Москву!» Благодаря вот этой поездке.

Вот что такое украинская любовь!

Вот и телеграмма в «Лондонскую» прилетела, в отель этот английский в Одессе… В чем дело? А Женька страшно же любил скорость. Купил себе «Субару», какую-то со сверх-турбонадувом последнюю… Да так вот по дороге как-то развернулась, да так он на любимом своем заборе и развесился весь… И вот я, как приезжаю в Киев, всегда с друзьями хожу на кладбище, и поминаем Женьку.

Знаете, ни один человек меня так никогда в жизни не любил. Вот что такое украинская любовь. Вот он обязательно подчеркнет твои достоинства. Да даже если он и не будет их подчеркивать… Русский человек, может быть, тоже видит мои достоинства, но чтобы так прямо и говорить, это он не будет. А украинец будет. Не потому, что он от меня что-нибудь ждет, заискивает. Да нет! Просто это у него в крови. «Хороший ты парень, Димок!» Вот он это чувствует – это и говорит. В глазах и поступках украинца столько любви и энергии, как редко и найдешь. Японцы тоже очень хорошие люди, я их тоже очень люблю. Но японец так не будет. А украинец будет. Вот такие у меня с Украиной связаны вещи.

система комментирования CACKLE